Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— Из Обжорного ряду, барин, — поторопилась Клюква.
Все рассмеялись. Сконфуженная девочка спряталась за дверь.
— Изрядно, изрядно, Клюковка… Обжорный ряд — это своего рода Каир… А где финик растет?
— В Африке, кажется?
— Изрядно, в Африке, где и чума же… а на Таганке вырастет финик?
— Нет, не по климату.
— Изрядно-с. А слон где родится, государь мой?
— В Индии, Крестьян Крестьяныч.
— Преизрядно. А на Кузнецком Мосту слон водится?
— Не видал. — Юноша рассмеялся.
— Ну, дело. Теперь опять к шельме пестис перейдем… Говорят, что ее к нам занесли из Турции. Ладно! А занесите-ка на Девичье поле финик, примется он?
— Известно, засохнет и не примется.
— Тоже, думаю, тут ему не место.
— Ладно. Пойдем далее. Значит, все можно занести в Москву, и слона, и финик, да жить-то они здесь не могут, вымрут… Ну-с, еще далее пойдем. Говорят, пестис занесена к нам из Турции вместе с финиками, изюмом да еще там кое-чем… Ну, тут бы ей и капут. Так нет! Она, шельма эдакая, преспокойно растет и множится. Ясно, что попала на родную почву: для нее, подлой, что Индия, что Египет, что Левант, что Москва, все едино… А отчего вот она, бестия, не растет в Лондоне, али бы в Париже?
— Когда ее занесут, Крестьян Крестьяныч, так она и там будет расти, — горячо отвечал юноша, — вон в XIV веке, читал нам Шафонский, она всю Италию и Францию прошла, а в Марсели так ни единого человека в живых не оставила.
— Изрядно, государь мой. Это оттого, что тогда Париж был то же, что наша Москва-матушка, а Марсель — все едино, что наш Суконный двор… Для этой шельмы пестис, значит, тогда почва была благоприятна во всей Европе. А ныне ее оттуда помелом гонят, вот что. А к нам она, вон, пришла как в свой дом, полной хозяйкой, как вот барышня милая здесь. А отчего? Оттого что мы — Индия, государи мои: Москва-река-сей — священный Ганг, а Яуза с Неглинной — это такие Тигр и Евфрат, что в них рыба дохнет. Вот что, милая девочка! — обратился он вдруг к Ларисе.
Девочка невольно вспыхнула. Атюшев смотрел на веселого доктора серьезно.
— Да, в ваших словах есть доля правды, — задумчиво сказал он.
— Не доля, коллегушка, а полна шапка правды. Я так и Еропкину докладывал, когда мы навещали наших суконщиков да прочих фабричников… Поняли вы эту сказку, милая девочка? — вдруг обратился он опять к Ларисе.
У Ларисы на глазах блестели слезы.
— Поняла, Крестьян Крестьяныч.
— То-то-же… А то какая-то сорока на хвосте принесла, яко бы из Турции некие младые сержанты привезли к некоей отроковице образок с волосами умершего их друга, и от этих якобы волос пестис по Москве пошла, слоны по Кузнецкому Мосту забегали, у Власья целые финиковые рощи расцвели…
— А как же, Крестьян Крестьяныч, няня-то умерла? — робко спросила девушка.
— Няня-то, «Пахонина», милая девочка? А где захворала «Пахонина». У сторожа церкви священномученика Власья? А кто в семье у сторожа-то был? Суконщики, фабричники, парни наши… Не няня заразила их, а они огорченной старушке на шею пест и повесили, да и сами перемерли… Вот что, девочка хорошая…
Веселый доктор замолчал. Все сидели такие задумчивые. Мерно щелкал только маятник часов да изредка с улицы доносились роковые кононы: «Житейское море, воздвигаемое зря напастей бурею»…
— Эх, кабы я был богат, — со вздохом сказал веселый доктор.
— А что? — спросил Атюшев-отец.
— Я бы еще чашечку чайку испил.
Все рассмеялись.
— Так я вам налью, — поторопилась девушка.
— Плесните, милая барышня…
Лариса, вся пунцовая, несмотря на свою смуглоту, задумчиво наливала чай и недоумевающе посматривала то на отца, то на брата…
«Житейское м-о-о-ре!»…
— Эх, кабы я был богат! — снова вздохнул весельчак.
— А что? — улыбаясь спросил Атюшев.
— Уснул бы, ух как уснул бы! Всю ночь не спал, с Еропкиным да с больными возился… А там к утру его сиятельство граф Салтыков обер-полицмейстера присылает за мной, «по самонужнейшему делу», говорят… Испугался я. «Что такое! — говорю. — Что случилось!» — «Флора, — говорят, — занемогла: не ест ничего…»
— А кто эта Флора, Крестьян Крестьяныч? — участливо спросила Лариса.
— Собака любимая у графа…
А на улице опять: «житейское море!..» Веселый доктор посмотрел на часы и быстро встал.
— Ну, прощайтесь со мной, — сказал он, подавая руку хозяйке и целуя ее в руку. — Прощайте, друзья… В Индию еду, в Симонов монастырь…
И веселый доктор торопливо вышел. Заехав на минуту к Еропкину, у которого он состоял в личном распоряжении, веселый доктор поскакал в Симонов монастырь. Проезжая мимо Варварских ворот, он с видимым неудовольствием хмурился. С каждым днем толпы черного народа, мастеровых и сидельцев, кучились в разных пунктах города все более и более. У разных часовен, у ворот городских, у всех почти икон, которых так много выставлено на всех улицах Москвы ради лобызанья и ставленья воскояровых свечечек с грошовыми кружечными и тарелочными сборами, на всех площадях шло непрестанное всемоление, либо благочестивое разглагольствование… Словно рыба во время метанья икры, народ терся друг о дружку на всевозможных местах… До слуха веселого доктора долетали отдельные слова, фразы, одна другой нелепее, но тем более зловещие: «табашники»… «перстное сложение»… «церковники»… «люторская ересь»… «мор»… «Божье наслание»… «пифик»… — «Что такое пифик?» — думалось ему.
— Вот и приходит к нему, к попу Мардарью, что у Троицы в Сыромятниках, пифик…
— А кто ж он, этот фифик, батюшка?
— Не фифик, а пифик.
— Пи-фи-фи-фифик… Ишь мудреное слово какое!
— Приходит этот пифик к попу Мардарью в образе старца и говорит: «О горе! горе! горе великому граду Москве!..»
— Ох, Господи! Что ж это будет!
— А ты слушай… Горе, говорит, Москве… Пошлет на нее Бог каменный дождь, и избиет тот дождь всяку живу душу, и скот, и птицу, и всех людей даже до сущих младенцев…
— Ох, Святители! За что же, отец родной?
— А ты не перебивай… И пошлет Бог, — говорит оный пифик отцу Мардарью, — огненную реку на Москву, и потечет оная река от Чудова монастыря Спасскими воротами до Лобного места, а от Лобного места потечет вниз под гору мимо Свечного ряду да по Яблошный ряд, а от Яблошного потечет та река через ряды Травяный, и Семенный, и Рыбный, а из Никольских ворот потечет та река мимо рядов Ножового и Сайдачного, Шорного и Колокольного, Железного и Монатейного, Кружевного и Ветошного, а Иконный ряд не захватит, потому что иконы там… Да потечет та река мимо рядов
